Журнал 
Максима 
Есаулова

Большое интервью с Андреем Романовым

В ряду моих соавторов Андрей Романов занимает место особое. Если бы не было его, то не было бы и сценариста Максима Есаулова. Именно Андрей увидел потенциал в моей первой книге  и отнес ее Вячеславу Сорокину. Именно он шаг за шагом учил меня писать сценарии и, да простят меня остальные коллеги, именно с ним, как мне кажется, были написаны наши лучшие истории. Без преувеличения скажу, что это человек удивительного таланта и души.   Я очень ад представит всем вам это интервью, в котором  Андрей Романов, автор картины, выдвигавшейся от России на "Оскар", в подробном интервью делится историями из своей жизни и говорит о том, каким он видит российское кино сегодня и в чём залог хорошего сценария. 

М.Есаулов

Андрей, что Вы делали двадцать лет назад? 

Начинал каждое утро с изучения криминальных сводок и поиска происшествий для газеты «Час пик». Не от хорошей жизни. В девяносто втором окончил ВГИК. По моим сценариям уже сняли две картины на Ленфильме, пока учился, и я думал, что у меня всё в шоколаде, что буду отлично жить дальше, писать сценарии, зарабатывать хорошие деньги. И думал, что это меня будет кормить, и позволил себе поступить на кинорежиссуру в Питер, в институт кино и телевидения. В девяносто втором году у них открылся факультет экранных искусств. То есть, впервые набирали на творческие профессии: операторов, режиссёров, сценаристов. До этого они были техническим ВУЗом, многие помнят, что такое ЛИКИ, а тут решили стать некоей альтернативой ВГИКу. 
Режиссёрскую мастерскую набирал Семён Аранович, а я Арановича уважал, потому что, например, его фильм "Торпедоносцы" считаю одним из лучших советских фильмов. Он меня спрашивает: "А что ты пришёл? Ты же ВГИК окончил?" – а я говорю: "Профессии же разные: там сценарист, здесь режиссёр". В общем, он меня взял, я у него проучился года полтора-два, но за это время выяснилось, что жрать нечего, стипендия мелкая, Союз распался, голодуха полная, в общем, ужас. 
При этом Аранович – очень мощный дядька, он начал всех под себя подминать. Есть разные мастера. Есть те, которые выращивают студента, наблюдают его, ведут его в его направлении – у меня был такой мастер во ВГИКе: он не давил, помогал каждому раскрываться в своём. 
А Аранович слишком талантливый был, и при разборе любой работы – ты ему что-то предлагаешь, и в ответ он предлагает двадцать своих вариантов, и они все сильнее оказываются – то есть, получалось, что всё время надо было двигаться как бы под его настройку. Очень тонкий момент, не каждый поймёт. И я вдруг понял, при всём моём уважении к нему, что в условиях голода и несовпадения творческих взглядов надо уходить. Всё это как-то наложилось на развод. То есть я одновременно остался без учёбы, работы, без жилья, без семьи, как-то вот всё рухнуло, всё сразу. И кино в стране перестали делать, по опустевшим умирающим студиям ходить было жутковато. Надо было с чего-то жизнь заново начинать. 
Но когда-то я учился на журфаке, и один мой однокурсник, которому я до сих пор благодарен, Андрей Клименков, сказал: "Иди к нам в газету, ты же киношник, пиши рецензии на фильмы. Какой-никакой, а кусок хлеба". Потом на меня вышла Тамара Федоровна Чесанова, известный в городе журналист, посмотрела на меня и сказала: "Андрей, вы же, вот, вроде, крепкий мужчина, нервы в порядке, у вас фильмы на криминальные темы. Может быть, попробуете заняться криминальной журналистикой? Редакции нужен такой человек".  
Детективные сюжеты моих первых картин, как я сейчас понимаю, были немного наивны. Криминала в конце 80-х и 90-е хватало, но он существовал как бы в параллельном со мной измерении. А тут надо было конкретно знакомиться с темой.
В пресс-службе ГУВД оказалось вообще ловить нечего, там составляли какие-то условные сводки, главная задача была – максимально утаить происходящее от журналистов. Потом подружились, образовалась группа человек пять "избранных" из разных изданий, нам сливали какую-то информацию в обход официальных сводок, но всё это было скучно. И тогда, в поисках материалов, я просто пошёл в наглую по разным людям. В РУОП, прокуратуру, УНОН, уголовный розыск. С некоторыми бандитами познакомился, у них свой взгляд на жизнь. С психологами, которые криминальных психопатов просчитывали. Оброс связями. И начал врастать в понимание жизни, которая называлась криминальной жизнью Петербурга. 

Как Вы познакомились с Максимом Есауловым?

С Максимом познакомились смешно. Тогда в Питере поймали маньяка, и один из молодых журналистов написал какую-то статью и, не очень вникая в подробности дела, чем очень сильно задел Елену Валентиновну Топильскую, которая вела это дело как следователь. Она высказала своё возмущение, и меня послали вопрос уладить и написать по новой статью. Когда я приехал, они как раз ждали адвоката, чтобы «уличную» катать с этим уродом. Сидит садист, который мальчишек убивал, весь такой изящный: "Как вас зовут?" – "Андрей" – "Ой, Андрей, я не понимаю, за что меня здесь держат". Руки вынимал из наручников, как змея. Сидел, жесты изысканные делал. А Елена Валентиновна смотреть на него уже не могла. Такая красивая и смертельно уставшая женщина. Я пригласил её в кино, без задней мысли, просто, чтобы человек развеялся. Она озадачилась, ничего на это не ответила, а потом появился Максим, который в это время за ней ухаживал. Потом они поженились, маньяк сел, а мы с Максимом подружились. Что было хорошо – у Макса в отделе люди работали. И работали честно. Шилов, Джексон, Паша Арнаутов – эти персонажи родом все из того отдела.

Какой была милиция тех лет?

Разной. Я к тому времени знал несколько убойных отделов, и с некоторыми было сложно. Например, в Невском районе люди пили страшно. И там с ними невозможно было общаться, то есть я приходил, они что-то мне рассказывали, хлопали по плечу, но с утра уже были все на рогах. Причём начальник на них орал страшно, ему передо мной, как представителем прессы, было неловко – заходим в кабинет, а там открыто бухают и начальнику улыбаются. Мол, чего кричишь? Сейчас пойдем и все раскроем! Они так работали. 
Как раз был случай: один подросток заплатил другому за убийство своих родителей, чтобы досталась в наследство квартира. Тот и зарезал, кого заказали. Опер из убойного должен был пойти в школу, где эти придурки учились, я навязался с ним, потому что журналистов к этой теме не подпускали. Так вот опер сначала в отделе стакан хлопнул, его потом при разговоре с директрисой пошатывало прилично, но с мысли не сбивался.
У Макса такого не было, и ещё нравилось, что у него в отделе дружили, тесно сотрудничали с прокуратурой своего района. В большинстве районов опера и следователи, почему-то, были в контрах. А тут всё наоборот, и на это было приятно смотреть. И честные были. Бутылки сдавали, пирожки покупали...
В Кировском районе начальником убойного работал Андрей Пименов, который стал Андреем Кивиновым. Он писал свои творения в розовых школьных тетрадках за две копейки, от руки. Весёлый малый, которому интересно смеяться над ментовской изнанкой. Так я прочёл его "Кошмар на улице Стачек" и сказал ему, что из этого можно сделать кино. Он поржал, не поверил. А через год это попалось на глаза продюсеру Александру Капице, и всё сложилось. И появились «Улицы разбитых фонарей». А потом и Макс написал отличную повесть «Цепь». Я показал её режиссёру моего первого фильма Вячеславу Сорокину, он загорелся, понёс книгу на Первый канал. Так появился сериал «Потерявшие солнце» и тандем сценаристов Есаулов-Романов. Потом придумались «Ментовские войны». А там и всё остальное...

Расскажите, пожалуйста, о годах учёбы во ВГИКе, о чём был Ваш первый фильм. 

Мне повезло, я поступил после "революции". Зимой восемьдесят шестого-восемьдесят седьмого года во ВГИКе была "революция". Несмотря на то, что там пробивалось огромное количество гениальных людей, ВГИК оставался одним из самых зашоренных и идеологических ВУЗов, под пристальным вниманием всяких партийных и прочих органов. А тут перестройка. Студенты потребовали снятия ректора, и им это удалось, сняли старого, поставили молодого, и как-то там всё взбурлило. Не секрет, что во ВГИК много поступало «блатных», а в то лето, когда поступал я, всё немного поменялось. Например, одним из экзаменационных заданий было написать рецензию на фильм. Сначала показывали картину, потом давалось четыре часа на то, чтобы написать рецензию. «Блатные» приходили с подготовленными рецензиями, они уже знали, какой фильм покажут. А в последний момент к киномеханику приходили из ректората и меняли картину. Так в восемьдесят седьмом году во ВГИК попало очень много странных и интересных людей с улицы. В мастерской Александрова все были разного возраста, с разным жизненным опытом: один золото на Колыме мыл, другой на балалайке играл профессионально, третий служил актёром в провинциальном театре. Только двое имели родственные связи с миром кино, поступили сразу после школы, но они оказались нормальными, талантливыми.
Раньше во ВГИКе ты писал на первом курсе немые этюды, на втором звуковые этюды, на третьем короткометражки, на четвёртом ты как-то все суммировал, и только на пятом, как дипломная работа, у тебя был полный метр. И Александров сразу сказал: "Во ВГИКе пять лет делать нечего, так что я жду, чтобы вы мне уже на втором курсе писали полнометражные сценарии!" И пришлось становиться дерзкими.
В истории ВГИКа это первый случай, когда на третьем курсе у студентов сценарной мастерской было несколько запусков фильмов на разных киностудиях страны, только из-за подхода педагога. Надо смотреть правде в глаза: этому также помог тот развал, который существовал, рост кооперативов, потому что появилось много шальных денег, много студий мелких при больших, и они были в поисках материала. То есть раньше ты вставал в очередь, ждал, пробивался, а тут многое стало возможным. 
К зимней сессии на третьем курсе я написал полнометражный сценарий и пришёл на Ленфильм. Пошёл бродить по коридорам и стучаться во все двери. За одной из них оказался Виктор Иванович Трегубович, который когда-то снял «На войне как на войне». Я ему: «Сценарий нужен?» Он расхохотался. Поболтали, взял сценарий почитать. Когда я перезвонил через неделю, мне предложили приехать и подписать договор. Сценарий был детективный, приключенческий, криминальный, экшн. Назывался "Сапожник". 
Очень хороший ленфильмовский режиссёр Вячеслав Сорокин захотел сделать из сценария немного другую историю, нежели ту, которую я в него вложил. У меня было два сюжета: один развивался в пятом году, другой в наше время. И в пятом году начиналось всё с экспроприации. Большевики и эсеры грабили банки, финансовые дилижансы, и один из таких грабежей я положил в начало сюжета. Товарищи революционеры грабанули банковский экипаж и убежали. И один из грабителей, с деньгами и с маузерами, которые использовались при нападении, скрывался из города. Но его настигли казаки. Убегая, он успел закопать свой саквояж с деньгами и маузерами, и потом его зарубили. История 1905 года тянулась весь фильм и развивалась параллельно с современной, и это был детектив. Когда наш герой находил саквояж с маузерами в наше время, мы ещё не знали, как они там оказались. У Вячеслава Алексеевича был свой взгляд на это, но он проявил уважение к молодому автору и спросил, не против ли я, если эту историю сожмут. Я сказал, что не против. Первый фильм, эйфория, хотелось идти режиссеру навстречу. Типа, ладно, я ведь потом ещё много чего придумаю. Сейчас бы за свою задумку поборолся бы.
В общем, остался только пролог с ограблением, да и то, заменили нападение на экипаж нападением на банк. Фильм вышел в прокат под названием "Меченые", и это было первое появление на большом экране Алексея Нилова, который потом в "Улицах разбитых фонарей" сыграл опера Ларина. «Меченые» – фильм о двух молодых парнях, полу-Робин-Гудах, которые наводили справедливость так, как им казалось это возможным. 

Это ваша тема – справедливость? 

Я думаю, что справедливость должна быть темой любого нормального человека – неважно, кто ты, где ты. Если у тебя есть понятие о справедливости, ты нормальный человек. Если нет – ты пока ещё не очень человек. 

А тема конфликта с властями? 

Единственного хорошего человека во власти, я считаю, имела Чехословакия, и потом Чехия, когда выбрала Вацлава Гавела. Потому что это был нормальный человек: писатель, гуманитарий, сидел в тюрьме за свои убеждения, а потом катался на самокате по своим президентским коридорам и достаточно мудро правил. Он пришёл к власти на демократической волне, а все остальные люди, которые приходят к власти – у них беда с головой какая-то: вместо того, чтобы заниматься обустройством жизни своего народа и страны, они начинают заниматься обустройством личного порядка. Неважно – это амбиции тирана, трансляция своего узколобого взгляда на мир или набивание карманов. Всех стран касается. Поэтому потребность в справедливости у любого народа была, есть и будет, потому что рая на земле социального пока что никто не придумал. В восемьдесят третьем году, после первого курса журфака, я поехал в стройотряд, на целину. Меня тогда поразила правда жизни. В совхозе, в котором мы работали, каждый год менялся председатель, и каждый председатель первым делом строил себе дом за счёт совхоза. Понимая, что долго он там не продержится, а так – хоть дом будет стоять. Он не делал что-то для людей, он первым делом делал что-то для себя. Подозреваю, такая традиция осталась на всех уровнях. И после, в степях казахских, я столкнулся с осколками судеб такого рода, что людей поднимали призывами, на энтузиазме, и люди ехали, побросав свои дома. Целина, потом БАМ...  Люди бросали все, уезжали, государство их использовало, а потом они оказывались никому не нужными. И некуда им становилось возвращаться. На целине я встретил бабушку, которая, узнав, что я из Ленинграда, рассказала, что жила на Васильевском. Вот её угнали в пятидесятых на комсомольском энтузиазме и бросили, и так она и осталась там, и жила в глинобитной хижине, потеряв свой Васильевский остров. Некуда было возвращаться. Тут и прописка, и разрыв связей, и ещё что-то... И везде так. Построив БАМ, люди продолжали жить в землянках. Вокзалы красивые, как на картинке, а сто метров от станции отойдёшь – бараки. На БАМе вообще на людей страшно смотреть: они там как выжженные. 

Вам свойственно думать о вещах в грустном ключе?

Весёлого вижу мало, но, если на жизнь смотреть ширше, а к людям относиться мягше, не так все плохо. Если говорить про мою задачу сценарную, я считаю так: есть фильмы, сценарии, после которых жить не хочется. А есть истории, которые посмотришь или прочитаешь, и появляется какая-то надежда. Так Максим, вот, например, заметил, что его жена – женщина умнейшая и талантливейшая – читает драматурга Петрушевскую и после этого у неё жутко портится настроение, она впадает в депрессию. И Макс сказал: "Когда я это подметил, я втихаря собрал все книги Петрушевской и вынес из дома. И, вдруг, увидел, что моя жена стала веселее". Человек – существо эмоциональное, и есть тексты, есть истории, которые накладывают черноту на наши души. Например, сказки Гоффмана – очень мрачные, мистические. Я считаю своим долгом писать сказки светлые. Какое бы кровавое месиво ни было в историях жизни, я стараюсь: а) чтобы добро всегда побеждало зло – и я понимаю, что это не совсем моя фантазия, в жизни так происходит – и б) чтобы у людей появлялся свет, потому что люди должны идти за светом. Всегда должен быть пример, надежда. Как поётся в одной моей песне, "никто не заставляет быть героем, никто не заставляет быть говном". Всегда можно остаться человеком и показать другим, что это правильно.

Оторваны ли Вы от своего зрителя?

Если вы про переписку в социальных сетях – то это не моё. А так – пока смотрят, мы вместе. Я же живу среди своих зрителей. В восемьдесят третьем году бросил универ и ушёл в народ. Лет за пять сменил десяток профессий, побывал в разных слоях: ползал под землёй – чинил тоннели метро, ползал по крышам – чинил крыши, работал инкассатором, ездил в разные экспедиции, страну повидал от Магадана до Кольского. И, надеюсь, сейчас про жизнь и людей кое-что понимаю. Так что вряд ли я оторван. Могу рассказать, как я ушёл из газеты. Был взрыв бытового газа на Двинской, меня подняли ночью, и я поехал. Там обрушился лестничный пролёт пятиэтажки, был пожар, и очевидцы рассказали, что пожилая пара пыталась спастись, по простыням спуститься из окна. Третий или четвёртый этаж, не помню. Но дедушка бабушку не удержал, оба разбились. И вот вокруг камеры, все щёлкают фотоаппаратами, операторы работают, снимают тела на асфальте – как говорил товарищ Невзоров, "труп украшает кадр". И в этот момент выходит какая-то бабуля-соседка с одеялом, она просто их укрыла, эту пару, которые жизнь вместе прожили, и погибли вместе, пытаясь спасти друг друга. Эта соседка в тот момент оказалась единственным человеком среди всей толпы.
В этот момент мне так стало стыдно! Я подумал: каким скотством я занимаюсь! Так стало тошно, что ушёл из газеты на следующий день. Понял вдруг, что каждый мой день начинается с поиска чернухи: кто кого убил, кто где наманьячил. Нельзя начинать утро с выискивания жареного, состоящего из крови и страдания человеческого. В этом есть определённый азарт и люди в этом азарте существуют. Но мне из этого захотелось выйти. Другие застревают. На Урале я встретил человека без зубов, спросил про это. Тот радостно ответил, что зубы ему выбил прикладом ОМОНовец в Чечне. Он там стрингером был, привязал видеокамеру к пулемёту, и камера снимала убийства – вот такое сумасшествие. Мне не хотелось больше быть среди сумасшедших. Я резко ушёл на канал "Культура" – ещё один однокурсник по журфаку позвал, поработал какое-то время там, поездил, поснимал в регионах. Программа называлась "Российский курьер". Надо было менее, чем в час уместить десять-пятнадцать сюжетов про людей, которые живут в том или ином регионе. Это было очень интересно, потому что ищешь уже не чернуху, а свет. За недели две найти сюжеты, людей, раскрутить их, чтобы они открылись тебе – было много интересного. Многих героев до сих пор помню. Какие судьбы, какие истории! Например, дочка «железного наркома» Ежова. Когда отца расстреляли, её, трёхлетнюю, отправили в детдом. А там – дети тех, кого её папа расстрелял. И все знали, чья она дочь. Не позавидуешь. Потом культучилище закончила – и в Магадан, по распределению. Всю жизнь с агитбригадами по Колыме моталась, концерты давала в стойбищах для оленеводов. Для нас на аккордеоне так зажгла! Весёлый человек, несмотря ни на что! 
Или другая история: женщина, которая просто жизнь переменила, чтобы остаться с кумиром детства. Ей мама во время войны ставила пластинки с романсами Вадима Козина. Во время бомбёжек, чтобы не боялась. Она выросла и, вдруг, узнаёт, что Козин жив, после отсидки на Колыме остался. Добыла себе пропуск в Магадан, закрытый тогда город, нашла своего кумира. А он уже старенький, неухоженный, квартира запущена. Она бросила мужа, двоих детей, осталась при нём домработницей. Поставила на уши местные власти, заставила сделать «Музей Вадима Козина» в соседней квартире на его лестничной площадке в хрущёвке. Чтобы поставить туда рояль, разбирали стену на четвёртом этаже, рояль подъёмным краном поднимали и через пролом заносили. Козин долго не мог во всё поверить. Столько лет лагерей за плечами. Когда домработница засыпала, он выходил ночами на площадку и ощупывал руками табличку музея своего имени. Туда к нему потом многие наши певцы ездили... Козин человек неоднозначный был, но вот так его судьба отблагодарила. Просто за то, что его голос помогал маленькой девочке пережить ужасы бомбёжки.

Почему с вами практически нет интервью?

А надо? Несколько раз был на разных кинофестивалях, где имел право ходить по красной дорожке или подниматься на сцену. Мне же было интересно стоять и смотреть на всё со стороны. Когда мой первый фильм шёл в кинотеатрах Москвы, я заходил в зал и садился среди людей, и слушал зрителей. Меня многому научили разговоры. Так два мужика по ходу фильма долго обсуждали, "мусора вот эти парни или не мусора". Мне в голову не могло прийти, что это неясно, но оказалось, что нет. И я как автор сделал себе заметку. Когда в "Комсомолке" работал, мои статьи мужики в бане иногда обсуждали, не догадываясь, что автор рядом сидит. Пусть актёры красуются. Задача писателя –тихо изучать жизнь. И выращивать из этого истории. Мои интервью – мои сценарии.

Что Вы думаете о состоянии российского кино сегодня?

Я скажу так: у нас не очень хорошо развита информационная инфраструктура. Дело в том, что мы и современного кино Америки не знаем. Мы знаем те блокбастеры, которые до нас доходят, те фильмы, которые закупают для проката. Америка производит в десятки раз больше фильмов. И не только авторских, но и отличный мэйнстрим. Хорошо, что сейчас есть Интернет, и можно смотреть сериалы, тот же Netflix. 

Но американского кино всё равно во много раз больше, чем российского. 

Так у них и денег больше, и возможностей. У нас нет того, кто занялся бы развитием российского кино. Назовём вещи своими именами: в стране экономический кризис. У нас нет денег на развитие одного, второго, третьего, пятого. Развалены медицина, образование, промышленность. Когда за последние годы мы ввязались в несколько войн, денег стало ещё меньше, потому что стало больше денег уходить на войну. Когда мы прихватили Крым, мало кто знает, но люди в стране выли, потому что на рабочих предприятиях просто ввели оброк: профсоюзы и начальники, бухгалтерии с каждого работяги брали по тысяче рублей "на Крым". Так и говорили: "Это на Крым". И кто денег на Крым не давал, подвергался репрессиям. Ситуация такая: в стране закрываются предприятия, маленькие городки умирают, деревня почти уже умерла. Проезжаешь по стране, видишь молодые лесопосадки, радуешься, что, наконец-то, стали сажать леса, а тебе говорят – это поля колхозные бывшие, это не лес посадили, это поля заросли. И везде по стране одна и та же фраза: "Москвичи скупили". То есть девяносто процентов денег Москва забирает себе и на них скупает Россию. В частном порядке. При этом мало кто во что вкладывается. А если кто-то вкладывается, у него это быстренько отбирают. Тема рейдерских захватов тихо ушла в тень, но никуда не делась. Любой бизнес, который будет раскручен, с большой вероятностью отберут. Так устроено, к сожалению, наше государство. Или, вот, министр культуры слямзил свою диссертацию, с кем не бывает. Кто-то решился сказать об этом вслух. В любом нормальном государстве при таком скандале взял бы и ушёл бы в отставку. В старину, может быть, застрелился бы, если бы у него честь была. А этот сидит и культурой рулит. Более того, по своим же книжкам киношки снимает, себя спонсирует. Ещё диктует художникам, как что делать – распорядитель, администратор – кто что может делать, а кто что – нет. Чтобы было, что смотреть, надо в это вкладываться. А вкладываться пока нечем. Есть количество денег, которое выделяется на кино. Есть несколько имён, которые постоянно получают дотации от госфильмофонда. Да, каждый год объявляется конкурс, но, в принципе, деньги уже заранее все распределены, это ни для кого не секрет. Это моя субъективная точка зрения.

Жалеете ли Вы, что, быть может, в индустрии – недостаточное количество конкурсов? 

Конкурс происходит и так. На каналах есть хорошие, толковые, люди, мы с ними имеем дело, к счастью большому. А есть люди, у которых в глазах только счётчик и сумма отката. Сколько он получит с этого проекта. Тогда производство сериала происходит на остатки от полученных на него денег. В условиях, когда бюджет до людей, которые делают кино, докатился в очень урезанном виде. Это частая ситуация. Это не всегда и не везде, где-то есть нормальные люди и нормальное финансирование. Есть попытка что-то изменить. Есть фонды для молодых, есть независимые продюсеры, то есть теоретически, если кто-то очень хочет пробиться, он пробьётся. Кроме того, наступила благословенная эра "цифры". Когда мы учились, плёнку давали один к одному. Материала не было на дубль. И плёнка – это проявка, это печать негатива, печать рабочей копии, это монтаж, перезапись звука, печать готовой картины. Сейчас берёшь телефон и снимаешь. В том же телефоне ты можешь смонтировать и с него же выложить в сеть. Качество – лучше или хуже, но сейчас на телефон уже не брезгуют снимать и в Голливуде. А государство наше отстало от жизни напрочь, по-прежнему пытается регулировать свой кинематограф. Куда вкладывают деньги – так это в пропагандистское кино. Что-то про Крымский мост сняли. Провалилось в прокате вдрабадан. Надо же поднять дух: страна-то в кризисе, а дух поднять надо. Берём, значит, старый подвиг какой-нибудь, типа наших баскетболистов, которые американцев за три секунды до конца матча успели сделать. "Снимем?" – "Снимем!", "Ура!" – Ура!" Сняли, раскрутили. Страна пошла смотреть – все довольны. Правда, вдовы этих баскетболистов этот фильм проклинают. Но их уже мало кто слушает. Потому что взяли, потоптались и сделали что-то. А делать надо независимые фонды, которые бы помогали развитию независимого кинематографа. Но у нас же система, которая всего боится. А надо делать налоговые льготы для людей, которые вкладывают в кино. Это очень просто, и так сделано во многих странах, и когда-то так было у нас. Но потом какие-то козлы, подчёркиваю, козлы, посчитали, что это будет лазейкой для отмывания денег. А то у них мало лазеек! У нас министр обороны грабит собственных солдат: закупает капусту для столовых по тройной цене. И никто ему слова не скажет. Степень идиотизма такова. Молодых талантливых людей много, но мало что изменится, пока у нас кино продолжают клепать четыре-пять проверенных "кассовых" людей. Ведь что произошло? – сместилось понятие оценки. Нас подсадили на рынок самого худшего свойства. В информации о картине обязательно укажут, сколько денег собрано за уикенд, за первую неделю проката, вторую. Соревнование, кто кого обскачет. Художественные качества остались для критиков, для остальных – финансовые показатели. Какая разница, какую кассу собрал фильм? Важно, что осталось в душе людей, придёт ли человек смотреть это во второй раз. Искусство не может быть кассовым, оно не должно приносить прибыль, в него надо вкладывать. А у нас министр культуры музеям говорит, что если они не будут приносить прибыль, их позакрывают. С прокатом вообще беда: в кинотеатре "Художественный", например, самые крутые фильмы показывают в самых маленьких зальчиках, на небольшом экране, на ночных сеансах. Кто эту политику определяет? Пока нам говорят, что нам снимать, что нам смотреть, мы будем находиться в печальном положении. 

Можно ли сделать сериал искусством?

Сериал – это давно великое искусство. Высокое. Одни "Игры престолов" чего стоят. "Настоящий детектив". Их много сейчас. Хороший сериал – это всегда искусство. Даже больше скажу: некоторые сезоны "Ментовских войн" - тоже искусство. Как говорили классики, для хорошего кино нужно: 1) хороший сценарий; 2) хороший сценарий; 3) хороший сценарий. А у нас с этим сейчас сложности, потому что страну наводнили американские пособия для сценаристов. Половина этих пособий создана людьми, которые в жизни не написали ни одного сценария. Но, тем не менее, они считаются классиками. Ещё одна беда, что этих пособий начитались редакторы, которые не очень чувствуют материал и начинают с тобой свысока разговаривать на их языке. Я же засыпаю, читая эти пособия. На самом деле они учат лишь определённым схемам. Люди пишут по этим схемам, потом пересылают их продюсерам, и все читают одни и те же схемы. Знакомая приезжала из Голливуда, рассказывала, там ангары целые забиты сценариями, потому что клоны одних и тех же историй никому не нужны и не интересны. Я сейчас пытаюсь заставить себя писать учебник по сценарному делу, зайти с той стороны, с которой ещё никто никогда не заходил. Если у меня получится, я буду большой молодец, но это будет и большая "ересь" с моей стороны. "Ересь", которая, возможно, кому-то поможет и кого-то спасёт. Если я наберу когда-нибудь мастерскую, первым делом я запрещу своим студентам читать американские учебники. Хотя бы на первых порах. Скажу им: есть вы, есть ваша жизнь, судьба, ваш взгляд на мир и есть жизнь, которая вокруг происходит – вы что-то из этого берёте, и что вам в сердце или в мозгах аукается – лепите! Законы гармонии и драматургии, как законы физики – никуда не денутся! Хорошая история, как река, естественно войдёт в своё русло и потечёт, куда рельеф позволит. А рельеф – это ваше чутьё, которое тренируется со временем, ваши инстинкты, ваш дар. Ремесло никто не отменял, но к нему можно подходить с другой стороны.
Потому что вы как художник должны сделать какое-то высказывание, и это высказывание как-то изменит этот мир: или судьбу одного человека, или другого человека, или вашу, но что-то должно измениться. Потому что, если человек тупо прожрал ведро попкорна и вышел после вашего фильма из кинотеатра сытым и рыгая, вы упустили свой шанс. Вы заработали денег, но есть мертвечина, а есть живое. Как есть фильм "Экипаж" старый, Александра Митты, а есть новый – собрал какую-то кассу. Но старый будут смотреть и пересматривать, хоть Митта и сам своих студентов схеме учит, а новый – не будут. Казалось бы, всё неплохо, всё на месте. Но мерт-ве-чи-на. Не живёт и не работает. Как не работают все эти пропагандистские фильмы, это – заказуха. Работает только одно: живое человеческое сердце и неравнодушный взгляд на природу вещей, текущих или глобальных. 
Хотя у нас такая страна... "Матильду" запретили. Поклонская не смогла, а какой-то кавказец подал личный иск в суд. Мол, этот фильм оскорбляет его личные чувства. И судья сказал "окей". Это идиотская судебная практика – слава Богу, я сейчас не нахожусь в суде, поэтому спокойно высказываю к такому суду полное неуважение. Недавно в Пулково видел рекламу мобильной сети с путешествующим Хрюшей и задумался: почему ещё ни один мусульманин не подал в суд за оскорбление его религиозных чувств? Ведь ему нечистое животное в качестве рекламы навязывают! Почему мусульмане или евреи не выходят и не требуют закрытия мясных магазинов, где продаётся свинина? Почему любой индуист не подает в суд на тушёнку, где на этикетке – священное животное корова? А шаманы не судятся с православными за строительство храмов на земле их предков, которые поклонялись духам? У нас же равноправие религий? Оскорбление религиозных чувств возводится сейчас в догму, которую можно трактовать на усмотрение судьи. Разжигание разных нехороших чувств запрещено в сценарных договорах. Алё, гараж! Искусство должно вызывать чувства! Автор должен вызвать чувства. Те или иные. Как их трактовать – это уже другая история. А сейчас мы катимся в дикий лес, где каждый может чем-то оскорбиться и подать в суд, и суд пойдёт ему навстречу вопреки здравому смыслу. Взращивается целая социальная прослойка хунвейбинов от религии или политики, которые получают право диктовать новые правила поведения в жизни и искусстве. Громят выставки, выносят приговоры фильмам, которых не видели, запрещают спектакли, которых не поняли и торчат в соцсетях, чтобы выискать подозрительный пост и настучать в органы. Новый Арканар.

О чём Вы мечтаете в профессии? 

На фестивале во Владивостоке фильм "Итальянец" показывали каждый день в одном из кинотеатров. Каждый раз были новые люди, я каждый раз что-то залу перед фильмом рассказывал, потом выходил, пил кофе, гулял по городу, но в какой-то момент возвращался. Заходил, вставал сбоку от экрана, смотрел в зал, на лица людей – я знал момент, в который зрители перестают жрать попкорн. Этот момент доставлял мне самое большое наслаждение. Потому что я ненавижу людей, жрущих попкорн в кинотеатре. Вот это моя мечта. Я хочу заходить в зал и видеть, что жрущие, чавкающие и пьющие превращаются из жрущих, чавкающих и пьющих в л ю д е й. Видеть, как, вдруг, их задевает то, что происходит на экране, и в них просыпается то, что называется душа ли, сердце, ум – я не знаю, но то, что заставляет их в какой-то момент перестать быть жрущими, чавкающими и пьющими. Я в кино почти перестал ходить, потому что мне стала тяжела эта публика. Для меня кино всегда было святой территорией. Несколько лет назад не выдержал, планка упала, и я полез делать внушение двум тупицам. Бухали, ржали... В общем, дело кончилось дракой, нас охрана из зала вытаскивала.

А как Вам пришла в голову идея написать сценарий "Итальянца"? 

Была "заметка про нашего мальчика", статья в газете. Я прочёл её так же, как Фёдор Михайлович прочитал про преступление Герасима Чистова, зарубившего двух старух из-за денег. Жизнь набита историями. Мальчики и девочки, которые из пальца пытаются высосать свои первые опусы – они не понимают, что ничего сильнее жизни нет. Жизнь всегда сильнее любых наших выдумок. И самая главная задача человека творческого, если ты пишешь и транслируешь, если ты становишься рассказчиком для большого количества людей – это выбрать историю, которая тронет тебя самого. А дальше – пожалуйста, делай из неё что-то. 
Детдомовский мальчик решил найти свою маму. Он выучился читать, украл своё дело из сейфа и, зная, из какого города его привезли, из какого дома малютки, он сбежал из детдома. Причём он готовился к побегу: украл где-то красивую детскую книжку, чтобы держать её при себе, мол, если что – он читает, он – мальчик семейный, оделся прилично. Отправился в путешествие и добрался до дома малютки, где сторож оказался настолько тронут его историей, что залез в архив и достал ему адрес его матери. И он её нашёл. 
В статье была ещё историям матери, она тоже попала в сценарий, но в фильм не вошла. Молодая девушка работала продавщицей, забеременела от директора магазина, который её с ходу уволил. Родители узнали, что она беременна, и выгнали её из дома. Она рожала в страшных условиях, в провинциальном роддоме, по совету соседки по палате написала отказ, а спустя короткое время пришла в себя и побежала ребёнка искать, но было его уже не найти. Она сдалась, и жизнь её не заладилась. Когда пацан её нашёл, она уже готова была в петлю лезть. То есть он не просто её нашёл, он её из петли вытащил. 
Поскольку я общался немного с детдомовскими людьми и знал, как устроена эта кухня, я написал эту историю отдельно, отдельно написал погоню, чтобы был драйв, добавил персонажей. Просто сделал эту историю чуть более киношной. Но это – та история, которая оказалась очень сильной. Но главная-то заслуга в этом – не моя, главная-то заслуга в этом – того пацана, который всё сделал, который научился читать, своровал своё дело, убежал из детдома и нашёл свою мать. Это его история. Это его подвиг. Я всего лишь был потрясённым наблюдателем. Много лет думал над этой историей и вырезку из газеты хранил, пока не потерял при очередном переезде. Но история внутри меня жила, и, когда представилась возможность, была реализована в кино.
А там совпало всё: и режиссер, и оператор, и композитор, и актёры, во главе с Колей Спиридоновым, который не сыграл, а прожил эту роль. Картину показали на всех континентах! Не блокбастер, кассу не собрал, но люди смотрели везде!
​Это был мой третий или четвёртый фильм, и только после него я осознал, вдруг, что у меня во всех картинах все главные герои детдомовские. Самому это показалось странным, и совсем не сразу я сообразил, что мой отец два года жил в детдоме во время войны. И, видимо, этот его детдомовский опыт – не знаю, как – но перекинулся на меня. 
Может быть, в каком-то смысле это – глобальная штука, о чём этот фильм: ведь, на самом деле, никто в этой жизни тебе ничего не должен. И если кто-то что-то для тебя делает, это – большой подарок судьбы. Но главное – что ты должен рассчитывать на самого себя. Вот ты есть – неважно, ты в детдоме, ты не в детдоме – это иногда как повезёт, потому что тот же детдом от детдома отличается: в одном детей обворовывают и насилуют, а в другом собираются энтузиасты, которые пытаются для них что-то делать. А в третьем – как в одном из домов на юге Питера, дети поняли, что ими никто не занимается, и сбиваются в стаи, и друг друга поддерживают – они себя сами организовали и они молодцы. Так вот, эта история о том, что человек сам может всё, плюс такая архетипическая история как поиск матери, оказалась такой универсальной, что этот фильм на какой-то момент примирил мусульман и евреев, что было трудно себе представить: было два фестиваля, один в Иране, другой в Израиле – и там, и там фильм взял первое место. Вот, пожалуйста, мы говорили про мечту – надо делать что-то такое, чтобы такие вещи происходили. Кстати, когда фильм "выстрелил", я предлагал "Комсомолке" – найдите парня, ваша же статья была. Интересно, что с ним стало. Но никто не почесался. А жаль.

Я слышала, Вы очень любите живопись, чуть ли не коллекционируете. 

Коллекционирую – это громко сказано, нет столько денег. Просто в докризисные времена, когда стали раскручиваться "Ментовские войны", я стал зарабатывать более-менее. "Бомжевал" долго, потому что было два развода. Много жил в питерских коммуналках, никогда не было своей квартиры. А потом впервые в жизни купил квартиру, взял в ипотеку. И надо же что-то было вешать на стены. Однажды увидел картину, она мне оказалась по карману, купил. Это обычная живопись, которую художники сейчас продают на улице. Не Эрмитаж, не Русский музей. Потом мне понравилось ходить по одной из галерей Петербурга, я обратил внимание на то, что перед какими-то картинами я останавливаюсь, задумываюсь и начинаю свистеть. И когда меня что-то задерживает около какой-то из картин, и начинается насвистывание мелодии, это означает, что к ней нужно приглядеться. Меня в этой галерее зауважали за странный способ подбора картин, даже стали давать их "на примерку". Я им за это благодарен. То есть я несу картину домой, и она висит у меня дня два, а я смотрю, встала-не встала она на это место. И либо покупаю, либо возвращаю назад. Сейчас много раздарил уже.       

Говорят, есть картина, которая переходит из рук в руки и нигде не может задержаться, потому что каждый раз с её обладателем случается что-нибудь плохое. Верите ли Вы в мистику? 

Я не беру себе плохих картин. Один раз только ошибся, пошёл на поводу у минутной эмоции. Подарил её потом, и она человеку пригодилась – ему с ней стало хорошо. А насчёт мистики.... Однажды я работал в археологической экспедиции. Археологи были неолитчиками, копали первобытные стоянки. Мы жили с ними в пещере в предгорье Северного Кавказа. Там же в пещере и копали, потихоньку углубляясь в культурные слои. Люди в этом месте многие тысячи лет жили, удобная пещера. Сверху монетки прошлого века, пуговицы, ниже – другое. И в слое VIII-IX веков наткнулись на захоронение. Теоретически сарматы. Два детских скелета лет по десять, никакой находки драгоценной в этом не было. Горшочек глиняный, остатки бус. Вечером у костра рассказывали друг другу страшилки про духов из потревоженных захоронений, посмеялись, легли спать. 
А ночью началась буря. Каньон вниз уходил метров на триста, и было такое ощущение, что вековые буки внизу ломались, как щепки. Гром, молния, летучие мыши летают стаями над головами, под нарами мечутся мыши полевые. И стена воды – как полог, который отрезает пещеру от каньона. И ветер ещё этот полог водяной задувает внутрь, и всё подсвечивается молниями. Красивая и жутковатая картина. 
Вдруг, я понимаю, что у нас раскоп на самом краю, и дождь его заливает. Мне стало жалко скелеты – смешная эмоция, но я решил их прикрыть. Вылез из спальника, сбегал в грот, где у нас хозяйство всякое хранилось. Взял ломаную раскладушку и прикрыл этих детишек тысячелетней давности. И тут вспомнился вечерний рассказ у костра: чтобы духов задобрить, надо им что-нибудь положить в могилку. И я положил туда пару кусочков сахара. Вернулся на нары, залез в спальник. Не прошло и минуты, как наступила полная тишина. Это казалось нереальным. Закончилась гроза, тучи сошли с неба, мыши попрятались, огромное звёздное небо, и только водичка где-то со стен докапывает. 
Утром выяснилось, что никто из экспедиции не спал, потому что спать в ту бурю было невозможно, и все подглядывали из спальных мешков за царившим дурдомом и потом за моими приключениями. То есть свидетелей этому чуду полно. Вот так родилась очередная байка. Есть мир видимый и невидимый, и они сосуществуют. Веришь ты в это или нет – твои личные проблемы. Я был свидетелем некоторого количества чудес в разные годы. Рассказывать обо всём не буду, я этот опыт потихоньку в сценариях использую.

Что Вам понравилось из последнего, что Вы смотрели?

"Сталкер". Киновед Антон Долин пытается раскрутить ретро показы. Он рассказывал, что они пытались делать ретро кинотеатры, и народ валом валил. Но в нашей стране всё завязано на недвижимости, и как только что-то у кого-то получается, кто-нибудь другой отнимает это помещение. Народ перестаёт валить. Но это уже никого не интересует. Поэтому они сейчас берут старый фильм, реставрируют и катают по разным кинотеатрам. На "Сталкере", Бог знает, когда снятом, не было ни одного свободного места, всё было забито, стояли приставные стулья. 
Из самого сильного, что я в последнее время видел, хоть это и было года два-три назад, вестерн "Строго на Запад". Абсолютно простая, человеческая, лаконичная и пронзительная история. У нас с Максимом есть идея снять вестерн, и мы это сделаем, если нам кто-нибудь когда-нибудь даст на это деньги. 
Ещё недавно была в прокате очень сильная картина с абсолютно тупым названием "Как разговаривать с девушками на вечеринках". Зашёл случайно и не пожалел. Кто бы мне сказал, что я буду с увлечением смотреть про жизнь лондонских панков и их контакт с пришельцами! А кинематографическая химия у фильма обалденная! В какой-то момент вспомнилась картина "Жил певчий дрозд" Отара Иоселиани. Такая бездумная молодость. И витки фабулы от фарса до трагедии на уровне космогонии! При этом фантастика про инопланетян на грани пародии на сам жанр. Это сделали очень талантливые люди.
       

Смотрели ли Вы сериал "Бадабер"? 

Не смотрел. Потому что боюсь его смотреть: история очень пронзительная, и я знаю человека, который про это книгу написал. Он хороший очень специалист, военный переводчик, был во многих горячих местах. Но есть вещи, к которым мне очень сложно прикасаться. Потому что это требует такого невиданного таланта воплощения, что я опасаюсь увидеть фальшь в тех вещах, где её видеть не хочется, в вещах, которые больные. У меня брат Афган прошёл, рассказывал кое-что.
Зачастую простые вещи не додумывают, не доделываютне со зла, а просто по несовпадению жизненного опыта. Так случается со всеми. Однажды мы с Максимом написали изумительную историю на четыре серии, настолько хорошую, что позвонил режиссёр, который снял "Тени исчезают в полдень", чтобы сказать спасибо. Ему попался сценарий, и он жалел, что занят и не может его снять. Но он, классик советского кино, не поленился найти телефон и позвонить сценаристам. Было ужасно приятно. 
Историю отдали снимать молодому парню, на главную роль назначили какого-то красавчика, а там начало сюжета – тоже в горячей точке. И я аккуратно предлагал режиссёру поработать над образом героя. Но тот снял кино, которое близко к сценарию не имеет никакого отношения. Не в плане нарушения сюжета, а просто человек не понял, что он снимает. Когда я посмотрел готовую картину и встретил спустя пару дней этого режиссёра случайно на Невском, я взорвался. Орал, что руки ему не подам. Кричал на него так, что прохожие сторонились. Сорвался, имею право, живой человек. И до сих пор на этого человека зол. Загубил отличную историю. 
Почему, например, "Ментовские войны" не очень ровные от сезона к сезону? – а назначают нового режиссёра, который не чувствует материала, и это сразу провал. Поэтому успех – это режиссёр, сценарий и хорошие актёры.

А какие Вы смотрите сериалы? 

Я с большим удовольствием смотрю "Кухню" и продолжение этого сериала про отель. Причём с любого момента можно включать – настолько это сделано классно и профессионально. Редкий пример живого мэйнстрима с хорошими режиссёром, сценарием, актёрами, остроумным саундтреком. Отдыхает душа. У меня у самого в фильмографии две комедии, и сейчас у нас с Максимом в планах написать ещё одну, спортивную. Но это не будет про патриотический порыв. Это будет про людей. Так что ждите, у нас ещё есть, чем вас удивить.

 

Комментарии

С большим удовольствием прочитала интервью! Очень душевно,искренне. Прочла...и отчего-то зарядилась оптимизмом! Спасибо!

Добавить комментарий